…Никто не ждал ничего, кроме тихого угасания.

Именно поэтому доктор Мехра и злился сам на себя, когда мысли начали уходить не туда. Он проверил графики дежурств, поговорил с заведующей, аккуратно, без нажима. Медсёстры смущались, кто-то смеялся, кто-то отводил глаза. Все твердили одно и то же: «Доктор, вы что, правда думаете, что это как-то связано с пациентом? Он же… ну…»

Он и сам это понимал. Но цифры не сходились. За два года — четыре беременности. Все у женщин, которые подолгу оставались с Роханом на ночных сменах. И все — без постоянных партнёров. Слишком много «случайно».

Камеру он ставил ночью, трясясь, как студент на первом дежурстве. Маленькую, с датчиком движения, спрятал в корпусе старого монитора. Сам себе повторял, что это глупость, что завтра он посмеётся над паранойей и снимет всё к чёрту.

Но смеяться не пришлось.

На третью ночь камера сработала. Мехра смотрел запись уже у себя в кабинете, с остывшим чаем в руке. Палата, как всегда: ровный писк аппаратов, неподвижное тело Рохана. Потом дверь тихо открывается. Заходит не медсестра.

Лаборант из репродуктивного отделения. В бахилах, в шапочке. Оглядывается, подходит к холодильнику с биоматериалами, который временно стоял в палате после ремонта. Достаёт контейнер, проверяет номер, морщится. Достаёт другой. Меняет наклейки. Всё — уверенно, на автомате, будто делает это не в первый раз.

Дальше — ещё хуже. На следующих записях он появляется снова и снова. Всегда ночью. Иногда не один — с женщиной в гражданском, которая нервно курит у окна, пока он возится с контейнерами.

Картина начала складываться быстро и мерзко. В больнице шла подпольная схема: кто-то использовал хранившийся биоматериал доноров для нелегальных процедур. Медсёстры, которые «случайно» беременели, проходили через одну и ту же частную клинику. Клиника, как оказалось, работала с тем самым лаборантом.

А Рохан? Его просто использовали как ширму. Его палата была «тихим» местом, куда редко заходили посторонние, а холодильник с образцами — удобным временным хранилищем. Его имя всплывало в документах как формальный донор, потому что он не мог возразить. Удобно. Бесчеловечно. Преступно.

Мехра нажал паузу и почувствовал, как холодеют пальцы. Это уже было не про странные совпадения. Это было про торговлю, подлог и чью-то сломанную жизнь.

Он даже не стал досматривать остальные файлы. Просто набрал номер полиции.

Через неделю палату 412-C опечатали, репродуктивное отделение закрыли на проверку, а по больнице ходили люди в штатском. Медсёстры плакали — не от стыда, а от злости, когда узнавали правду.

Рохан всё так же лежал, спокойный, будто ни при чём. И доктор Мехра впервые за долгое время поймал себя на мысли, что иногда самое страшное — не чудо и не мистика, а обычная человеческая жадность, которая прячется там, где её меньше всего ждут.