Он продирался сквозь глубокий снег и наткнулся на трёх брошенных щенков — но это спасение запустило куда более мрачную цепочку событий. Спустя несколько часов какой-то неизвестный попытался разнести его уединённую хижину, превратив момент сострадания в борьбу за выживание.
Итан Кросс не исчез в горах Нортрич в поисках искупления и не спасался от призраков прошлого — хотя люди с упорядоченной жизнью любили так думать. Он ушёл туда, потому что аномалии всё ещё «разговаривали» с ним, а в последнее время дикая природа будто слишком настойчиво шептала, чтобы это игнорировать. Что-то в данных не сходилось — сначала почти незаметно, спрятано среди погодных сводок и пустых спутниковых снимков, — но неправильность ощущалась так, что одними цифрами её было не объяснить.
Зимой Нортрич должен был быть мёртвым местом. Заваленным снегом. Забытым. Тем самым уголком, где ничего не происходит достаточно долго, чтобы это имело значение. Именно из-за этой пустоты Итан и выбрал его для сезонных наблюдений. Но сообщения о странных приступах, несостыковки в зашифрованных грузах и слабые спутниковые сбои снова и снова указывали на один и тот же кусок замёрзшей земли. По отдельности каждый сигнал можно было бы списать на случайность. Вместе они складывались в узор, который никак не хотел исчезать.
Буря должна была стереть его следы — одна длинная ночь ветра и снежной белизны, которая ослепила бы датчики и заглушила любое внимание. Но к тому моменту, как Итан добрался до верхней границы леса, метель превратилась во что-то откровенно враждебное. Снег бил горизонтально, пробивая одежду. Ветер «сжимал» расстояние, превращая налобный фонарь в узкий и почти бесполезный луч света. Он замедлился, начал считать шаги, считывать рельеф по сопротивлению и уклону, полагаясь на подготовку для ситуаций, когда зрение пропадает и остаётся только холодный расчёт.
Возле гранитного выступа, странно сглаженного снегом, он заметил то, что выбивалось из общей картины. Снег там не был разбросан или вылеплен ветром — он выглядел утрамбованным, округлым, будто намеренно уложенным. Скорее не сугроб, а печать. Итан давно понял: попытки скрыть следы почти всегда оставляют улики для тех, кто готов присматриваться.
Он опустился на колени — холод вгрызался в суставы, давно привыкшие к боли — и просканировал место компактным тепловизором. Старым, но надёжным. Он не врал. Под поверхностью слабо пульсировал тепловой след, мигнул и начал угасать. Живые. Едва. Инстинкт пересилил протокол. У того, что было под снегом, не оставалось времени.
Он разрывал снег руками в перчатках, пока ткань не порвалась, а кожа не начала гореть от холода. И вдруг сквозь вой бури прорвался звук — тонкий, сорванный скулёж. Когда в пустоту под снегом ворвался воздух, из неглубокой ямы показались три щенка немецкой овчарки. Они жались друг к другу так, будто их туда специально уложили. Шерсть слиплась от льда, тела были скрючены. Один почти не мог дышать — каждый вдох давался как бой.
Итан даже не стал разбираться с тяжестью, поднимающейся в груди. Сначала — выживание. Он засунул двух щенков под куртку, чтобы согреть их теплом тела, третьего прижал к горлу, чтобы согревать его своим пульсом, а затем развернулся к спрятанной за искривлёнными соснами хижине — месту вне всех сетей не потому, что он скрывался, а потому что иногда, чтобы увидеть правду, нужно выйти за пределы систем, которые её прячут.
До хижины он добрался почти вслепую. Замёрзшие пальцы едва слушались, когда он распахивал дверь плечом. Внутри пахло сухими дровами, металлом и старым кофе. Он быстро разжёг печь, снял с себя куртку и разложил щенков на грубой шерстяной ткани. Самый слабый почти не реагировал. Итан растирал его, проверял дыхание, капал в пасть тёплую воду из фляги. Минут через десять щенок судорожно вдохнул и тихо пискнул. Итан только выдохнул — коротко, будто не разрешал себе радоваться.
Он уже собирался проверить наружные датчики движения, когда заметил кое-что странное. На одном из щенков под спутанной шерстью был тонкий нейлоновый ошейник. Без жетона, но с крошечным пластиковым утолщением. Итан аккуратно надавил — внутри щёлкнуло. Передатчик. Активный.
Он не успел даже выругаться. Снаружи донёсся глухой хлопок, будто где-то внизу долины лопнула лёдовая плита. Через секунду завибрировали стёкла. Потом — резкий удар по южной стене, от которого с полки рухнул радиоприёмник. Щенки взвизгнули.
Итан метнулся к оружейному шкафу, на ходу гася свет. Второй удар был ближе — уже по генераторной пристройке. Воздух наполнился запахом гари и пороха. Он выглянул в узкое окно и заметил в снежной мгле тусклую оранжевую вспышку — кто-то методично работал по хижине из гранатомёта или самодельной пусковой трубы.
— Ну конечно, — пробормотал он хрипло.
Щенки жались друг к другу у печки, ещё не понимая, что их спасение только что превратило дом в мишень. Итан проверил затвор карабина, глубоко вдохнул и на секунду прислонился лбом к холодной стене, быстро прокручивая варианты отхода через старый штольневый лаз под хижиной. Снаружи уже слышались приглушённые шаги по насту.
Похоже, кому-то было очень важно, чтобы этих щенков никто никогда не находил. И теперь этот кто-то был буквально в нескольких метрах.