...я вдруг поняла одну простую вещь: сейчас никто, кроме меня, эту девочку не защищает.
— Вы вообще слышите себя? — тихо спросила я.
Клэр не смотрела ни на меня, ни на ребёнка. Она нервно теребила ремешок сумки.
— Нам говорили... — начала она. — Нам сказали, что по результатам генетического отбора вероятность будет почти стопроцентной.
— Какого отбора? — не поняла я.
Эван тяжело выдохнул.
— Мы заплатили за ЭКО с выбором эмбриона. Хотели мальчика. Светловолосого, с голубыми глазами... Без наследственной близорукости. Клиника уверяла, что всё получится.
Мне показалось, что воздух в палате стал ледяным.
— Вы сейчас серьёзно? Перед вами живой ребёнок, а вы говорите о цвете глаз?
— Ты не понимаешь! — сорвалась Клэр. — Мы столько денег вложили! Нам обещали сына!
Я смотрела на неё и не узнавала свою сестру. Ту самую Клэр, которая гладила мой живот и называла малышку чудом.
В палату вошла медсестра, почувствовав напряжение.
— Всё в порядке?
— Нет, — ответила я. — Совсем нет.
Разговор продолжился уже с врачом. Очень быстро выяснилось, что никакой ошибки в роддоме не произошло. Эмбрион был именно тот, который подсадили почти девять месяцев назад. Просто в клинике сразу предупреждали: стопроцентно выбрать пол и внешность невозможно. Вероятность — не гарантия. Но Клэр и Эван почему-то услышали только то, что хотели услышать.
Они молчали.
Я смотрела на малышку. Она мирно спала, даже не подозревая, что её уже успели отвергнуть за то, какой она родилась.
Через два дня Клэр призналась мне сквозь слёзы:
— Я всё время представляла другого ребёнка. Настолько сильно, что теперь не могу принять реальность.
— Это не вещь, которую можно заказать по каталогу, — сказала я. — Это твоя дочь.
Но она только качала головой.
Прошла неделя. Затем месяц.
Они так и не забрали девочку.
Начались бесконечные разговоры с юристами, органами опеки, психологами. Формально ребёнок был их, но фактически они написали отказ.
Мне предложили временную опеку.
Я даже не колебалась.
Мои взрослые дети сначала были в шоке, а потом старший сын сказал:
— Мам, если бы ты её сейчас оставила, ты бы всю жизнь себя не простила.
И он оказался прав.
Мы назвали малышку Ханной. Имя выбирали всей семьёй.
Первые улыбки, первые зубы, первые шаги... Всё это происходило уже в нашем доме.
Через полтора года Клэр неожиданно появилась на пороге.
Она долго стояла молча, а потом заплакала.
— Можно... хотя бы посмотреть на неё?
Ханна выглянула из-за моей ноги, внимательно изучила незнакомую женщину и крепче обняла меня за колено.
У Клэр задрожали губы.
— Она совсем на тебя смотрит...
— Нет, — спокойно ответила я. — Она просто знает, кто был рядом с самого начала.
Клэр просила прощения. Говорила, что тогда пережила тяжёлую депрессию, что потеряла связь с реальностью, что стыдится каждого сказанного слова. Возможно, всё это было правдой. Мне даже удалось её простить.
Но некоторые решения меняют жизнь навсегда.
Спустя несколько месяцев суд окончательно утвердил удочерение. С этого дня Ханна официально стала моей дочерью.
Иногда люди спрашивают, не жалею ли я, что согласилась стать суррогатной матерью.
Я всегда отвечаю одинаково.
Я согласилась подарить ребёнка сестре.
А судьба подарила ребёнка мне.
И каждый раз, когда Ханна обнимает меня перед сном и тихо говорит: «Мамочка, я тебя люблю», я понимаю: никакие ожидания взрослых не стоят ни одной детской жизни. Любят не за пол, не за внешность и не за совпадение с мечтой. Любят просто потому, что перед тобой — твой ребёнок.