Затем встала, заварила чай и отправилась в комнату, которую Виктор именовал кладовкой, а она мысленно всегда называла своей.

Там, укрытое старым пледом у стены, стояло пианино — хороший немецкий инструмент, доставшийся от бабушки. 
Виктор давно настаивал его продать. Говорил, что место занимает зря, лучше поставить туда тренажёр, который он якобы купит, но так и не покупал.

Аня сдёрнула плед,

Подняла крышку, коснулась клавиш. Ля первой октавы отозвалось чисто — как голос старого друга, что не держит

Обид.

Она села и играла два часа просто так, для себя. То, что любила ещё в

Консерватории, до того как оставила её ради надёжного Виктора.

Играла ноктюрн Шопена, к которому не притрагивалась лет двадцать, а пальцы сами всё помнили,

Будто и не было этих двадцати лет.

Соседка снизу, Тамара Львовна, позже сказала ей в подъезде: «Анечка, это ведь вы утром играли?

Господи, до чего красиво. А я думала, радио включено. Я — Тамара Львовна. Что ж ты раньше-то не играла?»

Аня подумала и

Ответила честно: времени не было.

Тамара Львовна не поняла, кивнула, спросила про Виктора. Аня сказала, что

Виктор в отпуске, и что-то в её голосе прозвучало такое, что дальше расспрашивать соседка не решилась. День

Прошёл необычно: приготовила себе салат с авокадо, который муж называл травой для морских свинок.

Налила бокал вина

Среди дня, в среду, без всякого повода — и вино вышло особенно вкусным.

Включила музыку громко — не радио, не его футбол, а свою, ту, которую он на дух не переносил. И никто не крикнул из комнаты,

Чтобы убавила звук.

Вечером долго нежилась в ванне. Виктор всегда стучал в дверь, если она задерживалась дольше десяти минут: вода, мол, не бесплатная.

Вечером позвонила сестра Лида. «Ну как ты там одна?» «Хорошо». «В смысле хорошо?» Лида

Насторожилась: она привыкла, что Аня говорит обычным тоном, за которым слышна ненормальность. «Ты плакала, что ли?» «Нет, Лид, я на пианино играла».

В трубке повисло молчание. «Ань, — осторожно сказала Лида, — а ты часом ничего

Не задумала?» «Пока сама не знаю что именно, но точно что-то задумала».

За эти десять дней Аня успела сделать многое. Сходила к директору школы искусств и попросила перевести её на полную ставку вместо полутора групп, как раньше.

Директор удивился. Обычно Аня просила меньше нагрузки, ведь Виктор не терпел, когда она задерживалась. «Жена должна

Сидеть дома», — твердил Виктор, сам являвшийся когда придётся.

Записалась на курсы вождения — двадцать лет мечтала и двадцать лет боялась произнести это вслух, потому что муж смеялся: «Ты — за руль?

Да ты и в трёх соснах заблудишься».

На третий день зашла в то самое кафе, куда раньше ходила с подругами.

Устроилась у окна, заказала кофе и кусок «Наполеона». Просто так, средь бела дня, без причины. Официантка принесла заказ, и Аня

Ела не спеша, глядя в окно, и никто не спрашивал, на чьи деньги она здесь сидит.

Деньги были её собственные, заработанные тем самым бренчанием.

Разобрала шкаф, выбросила три мешка вещей, хранившихся на всякий случай, — а случай так и не настал. Среди

Вещей отыскала старую юбку, в которой когда-то была счастлива, и юбка, что удивительно, налезла. Ещё успела сходить к юристу.

Юрист по имени Карина разложила всё спокойно, без сочувствия, по полочкам.

«Квартира чья?» «Бабушкина, досталась мне до брака». «Тогда вообще не о чем волноваться», — сказала Карина и

Улыбнулась. — «Вы, гляжу, всё своё в этот брак принесли и всё своё же из него унесёте».

Аня вышла от юриста и

Долго шла пешком, хотя могла бы сесть на автобус. Ходить ей нравилось. Город оставался тем же самым, по которому она бродила восемнадцать

Лет, но смотрела она на него иначе — будто кто-то протёр стекло, сквозь которое она всё это время глядела.

Виктор вернулся в воскресенье — загорелый, довольный, с магнитиками и пакетом каких-то турецких сладостей,

Которые покупают все и которые потом никто не ест.

Открыл дверь своим ключом, бросил сумку в прихожей и крикнул: «Анют, приехал! Давай есть,

Голодный как волк».

Тишина.

А перед этим случилось вот что.

За день до его возвращения

Аня собрала его вещи — спокойно, без злобы, так собирают вещи человека, который уехал и больше не

Вернётся.

Клетчатые рубашки, гаражные штаны, бритву в чехле, аккумулятор для шуруповёрта, который он берёг как зеницу

Ока.

Уложила всё в две большие сумки, аккуратно, по-хозяйски — иначе не умела.

Сверху положила и кружку с

Надписью «Лучший муж!». Подумала — и выбрасывать не стала. Пусть едет с ним, заслужил.

Виктор прошёл на кухню. На

Столе лежал лист бумаги, аккуратно исписанный её ровным учительским почерком, тем самым, каким она восемнадцать лет выводила

Детям, где у них фальшивая нота.

«Витя, я и дома тебе надоела, ты сам это сказал. Подумала — зачем тебе

Мучиться. Уехала на недельку. Квартира моя, бабушкина, так что жить здесь тебе больше незачем. Твои вещи в двух сумках

В прихожей. Собрала всё, ничего не забыла, даже кружку. Ключ оставь в почтовом ящике. Хорошего тебе отдыха от меня — навсегда. Аня».

Виктор перечитал трижды. Слова складывались в смысл.

Он позвонил ей: раз, другой, третий. Гудки шли, но трубку она

Не брала.

Потом он услышал щелчок в трубке и обрадовался: «Аня, ты что, с ума сошла? Что за фокусы? Я только с самолёта». «Я не сошла с ума, Витя».

Голос у неё звучал ровно, чуждо, спокойно. «Куда ты вообще уехала? К сестре? Я приеду, поговорим». «Не надо

Приезжать. И поговорить мы уже успели. Помнишь, на кухне ты сказал всё, что хотел. Очень коротко и ясно.

Я тебе за это благодарна. Не скажи ты тех слов, я бы, возможно, ещё лет десять варила тебе суп».

«Анька, ну брось, я же пошутил». «Нет, — ответила Аня, — ты не шутил».

Шутят с теми,

Кого любят. А ты сказал правду. И знаешь, это лучшее, что ты сделал для меня за восемнадцать лет».

Виктор открыл рот,

Чтобы возразить, но возражать оказалось нечем. Он стоял посреди чужой уже кухни, которая больше не пахла супом, и впервые в жизни не находил слов.

«Ключ — в ящик, — напомнила Аня. — Будь здоров».

Положила трубку. Утром, на кухне у сестры, сварила себе кофе.

За окном начинался дождь, мелкий, апрельский.

Тополя стояли голые, но на ветках уже пробивалась какая-то неясная зелёная мысль, которой через неделю предстояло стать листвой.

Ане было всего сорок, и впереди её ждало ещё немало хорошего.