— Кто это сделал? — спросил я, стараясь говорить спокойно.
Эмма молчала. Только плечи у неё задрожали.
Я опустился перед ней на колени.
— Эм, посмотри на меня. Ты не виновата. Я не буду на тебя кричать. Просто скажи мне правду.
Она вытерла слёзы рукавом.
— Это мистер Томас…
Я сразу понял, о ком речь. Томас был руководителем школьного музыкального кружка. Именно он последние два месяца занимался с Эммой дополнительно перед выступлением.
— Что он сделал?
— Он говорил, что я плохо стараюсь. А потом хватал меня за плечи и сильно сжимал. Иногда толкал. Говорил, что если я расскажу, то меня больше не возьмут на выступления.
У меня внутри всё перевернулось.
— Это случилось сегодня?
Эмма покачала головой.
— Вчера тоже. И позавчера. Я хотела сказать маме, но он сказал, что она будет разочарована во мне.
Я осторожно опустил её футболку.
— Послушай меня. Мама никогда не будет тобой разочарована. И ты правильно сделала, что написала мне.
Я достал телефон и вызвал скорую и полицию. Никаких разборок с Томасом я устраивать не собирался — слишком хорошо понимал, что сейчас главное не моя злость, а безопасность дочери.
Когда внизу Рэйчел увидела нас, она сразу поняла, что произошло что-то серьёзное.
— Что случилось?
Я просто обнял её и тихо сказал:
— Нам нужно в больницу. Эмма всё расскажет сама, когда будет готова.
В больнице врачи осмотрели Эмму и зафиксировали все травмы. Потом с ней поговорил специалист, который умел разговаривать с детьми в таких ситуациях. Мы с Рэйчел сидели за дверью и впервые за несколько часов позволили себе просто держаться за руки.
Выступление в тот день, конечно, отменилось.
Скрипка Эммы так и осталась лежать в футляре.
Через несколько дней школа официально отстранила Томаса от работы на время расследования. Позже выяснилось, что его поведение уже замечали другие дети, но никто раньше не решался рассказать взрослым.
Самое страшное было даже не это.
Через неделю Эмма спросила меня:
— Пап, а я теперь вообще смогу снова играть на скрипке?
Я посмотрел на неё и ответил:
— Конечно. Но только если ты сама этого захочешь.
Она долго молчала.
— Тогда я хочу.
Я достал её скрипку из футляра. Эмма взяла смычок, но играть сразу не стала.
— Пап?
— Да?
— Я боялась, что ты будешь злиться, потому что я испортила выступление.
Я почувствовал, как к горлу подступил ком.
— Эмма, ты не испортила выступление. Ты спасла себя. И это гораздо важнее любого концерта.
Она впервые за несколько дней улыбнулась.
А спустя месяц она снова вышла на сцену.
Перед началом я увидел, как она посмотрела в зал. Наши глаза встретились. Я поднял большой палец вверх.
Эмма улыбнулась и начала играть.
И в тот момент я понял одну простую вещь: иногда самое важное сообщение в жизни ребёнка состоит всего из нескольких слов.
«Пап, зайди ко мне».
Главное — чтобы взрослый действительно зашёл.