Я кричала ей вслед, но голос срывался, будто горло перетянули проволокой. Мэдисон даже не обернулась. Дверь в дом захлопнулась, и музыка во дворе всё ещё играла — та же дурацкая, спокойная, как будто ничего не произошло. Люди стояли вокруг, опустив глаза. Кто-то делал вид, что срочно нужно убрать со стола. Кто-то нервно смеялся. Никто не подошёл ко мне.
Я упала на колени возле костровой чаши. Руки тряслись так, что я не могла их сжать в кулаки. Перед глазами стояла только одна картинка: как мама берёт ребёнка и говорит, что я её не заслуживаю. Не «мы ошиблись», не «прости». А именно это. И я вдруг поняла — она так думала давно. Просто ждала момента.
Я ворвалась в дом. В гостиной было тихо. Подарки аккуратно сложены у стены, розовая лента, открытки с подписями «с любовью». На диване сидела Мэдисон, кормила мою дочку из бутылочки, как будто это самая обычная сцена в мире.
— Отдай, — сказала я. Не крикнула. Просто сказала. Голос был пустой.
— Тебе нужно успокоиться, — ответила она и даже вздохнула, будто я её утомила. — Ты не готова быть матерью.
И тут мама появилась в дверях кухни. Спокойная. Собранная.
— Мы решили, что так будет лучше, — сказала она. — Ты всегда была слабой, Клэр. А она — нет.
Вот это и сломало меня окончательно. Не огонь. Не кукла. А то, как легко они всё это объяснили. Как будто речь шла не о ребёнке, а о старом диване.
Я не помню, как приехала полиция. Кто-то всё-таки позвонил. Не из жалости — из страха. Потом были крики, вопросы, сирены, плед на плечах. Мэдисон плакала на камеру. Мама держалась до последнего, пока её не увели.
Мою дочку мне вернули через три часа. Три самых длинных часа в моей жизни.
Сейчас мы в другом городе. У меня новая фамилия и терапевт два раза в неделю. Я не оставляю ребёнка ни с кем. Никогда.
А бэби-шауэр?
Теперь я точно знаю: иногда худшие монстры приходят с подарками и улыбаются, как семья.