Лили долго молчала, глядя в пол. Потом тихо сказала, словно боялась, что стены услышат:
— Я уронила стакан. Он разбился. Мама сначала закричала… а потом толкнула меня. Я упала на край стола. Сильно. Я не могла дышать. А она сказала встать и не реветь, потому что «ничего страшного». А ночью стало ещё хуже.
У Джулиана дрогнула челюсть. Он изо всех сил старался говорить спокойно, но внутри всё кипело.
— Она показывала тебя врачу? — спросил он.
Лили покачала головой.
— Она сказала, что если поедем в больницу, у неё будут проблемы. И что я должна говорить, что сама упала. Пап, я правда пыталась терпеть… но мне очень больно.
Он больше не стал задавать вопросов. Осторожно, почти не дыша, он снял с неё огромную футболку и увидел тёмный, уже желтеющий синяк, расползшийся по всей спине. Джулиан закрыл глаза на секунду, чтобы не сорваться.
— Всё, — тихо сказал он. — Теперь я с тобой. Ты больше никогда не будешь это терпеть одна. Слышишь?
Лили кивнула, и у неё наконец покатились слёзы — не от боли, а от облегчения.
Через двадцать минут они уже ехали в больницу. Джулиан держал дочку за руку, пока врач аккуратно осматривал её, задавал простые вопросы и хмурился всё сильнее. Перелома не было, но сильный ушиб и смещение мышц объясняли, почему Лили не могла нормально двигаться.
— Вы правильно сделали, что приехали, — сказал врач. — И правильно, что не стали ждать.
Позже, когда Лили уснула в палате, уставшая и накачанная обезболивающим, Джулиан сидел рядом и смотрел на её спокойное лицо. Он уже поговорил с юристом. Уже оставил заявление. Назад дороги не было — и он не собирался её искать.
Телефон завибрировал. Сообщение от Элеанор: «Ты всё неправильно понял».
Джулиан выключил звук.
Он наклонился к дочери и прошептал:
— Я здесь, принцесса. И теперь всё будет по-другому. Я тебе обещаю.
И впервые за много дней Лили улыбнулась даже во сне.