Анна сделала шаг назад и только теперь почувствовала, как горит щека. Не от удара — от стыда. От того, что всё это происходило при людях. При муже, который стоял где-то сбоку и молчал, уткнувшись в пол, будто это не его жену только что унизили.
— Это… это шутка какая-то, — выдавила Тамара Павловна и нервно рассмеялась. — Ты думаешь, я поверю?
Она подняла глаза, но Анна уже не смотрела на неё. Анна смотрела на мужа.
— Серёж, — тихо сказала она. — Ты всё слышал. Всё видел.
Сергей дёрнулся, будто его окликнули из сна.
— Мам, ну… может, не надо было… — пробормотал он, и сразу стало ясно: больше он ничего не скажет.
Анна кивнула. Как будто именно этого и ждала.
— Я и не ждала, — спокойно сказала она. — Ни защиты, ни слов. Я давно всё поняла.
В комнате кто-то неловко кашлянул. Тётка мужа отвернулась к окну. Двоюродный брат уткнулся в телефон. Праздник окончательно умер.
— Значит так, — вдруг резко сказала Тамара Павловна, сжимая конверт. — Если это правда, мы ещё разберёмся. Это всё можно оспорить. Ты думаешь, я так просто…
— Можно, — перебила Анна. — Через суд. Я уже консультировалась. Документы настоящие. Подписи, печати. Всё как надо.
Она говорила без злости. Даже без обиды. Просто констатировала факт.
Анна надела сумочку на плечо.
— Я съезжаю, — добавила она. — Сегодня. Квартира маленькая, но моя. Бабушкина. Ты её знаешь, Тамара Павловна. Ту самую, над которой ты смеялась и говорила, что «деревенщина».
Свекровь побледнела ещё сильнее.
— Ребёнка я буду рожать сама. Без вашей помощи. И без ваших условий.
Сергей сделал шаг к ней:
— Ань, подожди… ну давай поговорим…
Она посмотрела на него долго и внимательно. И вдруг впервые за вечер слабо улыбнулась.
— Поздно, Серёж. Разговоры были нужны раньше. Когда меня били — не рукой даже, а словами. Каждый день.
Она развернулась и пошла к двери. Уже на пороге остановилась.
— И да, — сказала она, не оборачиваясь. — «Бедняжка» — это не я. Это тот, кто думает, что деньги дают право унижать.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
А в комнате ещё долго никто не решался пошевелиться.