Дима с детства мечтал быть милиционером. Впрочем, как и многие мальчишки, рождённые в восьмидесятые годы. Но со временем события в стране у части мечтавших отбили эту охоту. А вот Дима был уверен: он будет следователем! Или криминалистом… Или ещё кем-то, но именно борцом с преступностью.

Мама Вера Николаевна и поддерживала идею сына, и нет. Дело в том, что отец Димы был оперативником. И погиб от бандитской пули ещё до рождения сына. Не хотела Вера своему ребёнку такой судьбы… Но и отговаривать не могла, потому что видела: Дима прямо горит этой идеей.

Но после школы всё пошло не так. На медкомиссии вдруг выяснилось, что у Дмитрия проблемы с сердцем – повышенное давление. Откуда? Ведь вроде бы всегда хорошо себя чувствовал. Послали парня на одно обследование, потом на другое. И пока то одно, то другое, закончился приём документов в школу милиции.

— Ничего, сынок, на следующий год поступишь куда-нибудь. Свет клином ведь не сошёлся на этой школе милиции, — успокаивала Вера. — А пока дома посидишь, ремонт поможешь мне сделать. У меня ведь с ногами вообще плохо.

Дело в том, что женщиной она хоть была ещё и не старой, но артрит с каждым годом всё прогрессировал. Медики только руками разводили – видно, генетическая предрасположенность. Главное, чтобы в артроз не перешло, а там уже инвалидность…

Дима берёг маму как мог. Всю тяжёлую работу по дому сам делал. Он ведь даже был рад, что так всё получилось с поступлением: иначе ему пришлось бы уехать из дома, оставив мать один на один с её болезнью. А так он рядом. Поможет всегда. Хотя обидно всё же, что не поступил…

А по зиме парню пришла повестка в армию.

— Значит, учиться оказался не годным, а служить могу? — удивился Дмитрий.

Но на призывном участке были свои методы. Медики сочли Дмитрия совершенно здоровым. А давление? Сказали, что это у парня просто на эмоциональном фоне давление скакало. Здоров он…

Обидно было Дмитрию – вот чего его мурыжили? Вместо учёбы — в армию? Нет, парень не отказывался. Он считал, что служба для мужчины — вещь необходимая. Но в последние месяцы он стал всё больше задумываться: а как же без него справится мама? Ноги у неё болели всё сильнее, никакие лекарства не помогали.

Но Вера Николаевна сама настояла, чтобы сын пошёл служить, хотя знакомая из поликлиники подсказала способ отсрочки.

— Надо оформить сына по уходу за тобой, и тогда никто его дёргать не будет, — говорила терапевт Елена Игоревна, хорошая, добрая женщина, которая искренне хотела помочь. В прошлом она похоронила брата, привезённого в цинковом гробу из Афганистана, и поэтому считала службу в армии чем-то страшным. А Веру она знала давно, знала, как та привязана к сыну.

— Елена Игоревна, не буду я ничего делать! — отказалась, к её удивлению, Вера. — Дима мне первый после такого спасибо не скажет. Нужна ему армия, как ни крути.

И это было так. Дмитрий уже понял, как ему попасть на работу в милицию: вначале отслужить, потом пойти на самую простую должность в отделение МВД, а после уже и отучиться. Не искал он лёгких путей. А их и не было.

Забрали Диму перед Новым годом. На вокзале его провожала мама, которая от переживаний еле на ногах держалась. Пришли друзья Димины, одноклассники. Некоторых парней в армию девушки провожают, но у Димы никого не было — он ещё ни с кем в своей жизни и не дружил. Не успел…

В учебку он попал на Дальний Восток, в танковые войска. Особенно этому радовалась Вера Николаевна: в то время как раз начиналась очередная заварушка на Кавказе. Хорошо, что её сын далеко от этого всего. Пусть лучше на границе с Китаем — там сейчас спокойно.

Но потом пришла тревожная весточка от Дмитрия — вроде как переправляют его в другой регион. И тут материнское сердце замерло от страха: неужели её кровиночка попадёт в тот ад, который по телевизору каждый день показывают…

Так и случилось. О том, что сын Веры на Северном Кавказе, женщина узнала в военкомате, когда только после её настойчивых расспросов ей сказали: «Да, ваш сын именно там. А что не пишет? Так не до писем там сейчас. Понимать надо». Вера это понимала и каждый день ходила в храм, ставила свечки за здравие сына, молилась Пресвятой Богородице, чтобы хранил Бог её ребёнка от смерти и ранений.

Изредка потом стали приходить весточки от Дмитрия, но они какие-то куцые были — мол, жив, здоров, всё у меня, мама, хорошо. Понимала Вера, что нельзя ему больше писать. А ведь так хотелось узнать: как он там питается, как отдыхает? И действительно ли там так страшно? Может быть, утрируют всё в телевизоре?

А потом и эти редкие короткие письма прекратились. Вера каждый день проверяла почтовый ящик по несколько раз. Но нет, пусто. И на почту ходила — может, завалилось куда письмо в почтовой сумке у почтальона? Но почтальон, молодая девушка Настюша, уверяла её, что внимательно следит за всей корреспонденцией.

— А вы в военкомат сходите, — посоветовала Настя.

Вера ничего в ответ не сказала — понимала, что именно туда ей и дорога, но всё оттягивала, как будто боялась услышать что-то страшное. Но всё равно пришлось идти. В военкомате её долго посылали из одного кабинета в другой. Женщина стоически ходила туда-сюда, стараясь не замечать жуткую боль в коленях, она надеялась услышать, что зря так беспокоится.

В итоге попала на приём к военному комиссару. Он долго молчал, опустив глаза, о чём-то думал, не решаясь заговорить. Потом пристально посмотрел на мать.

— Держитесь! — наконец вымолвил он. — Ваш сын пропал без вести. Был тяжёлый бой. После него не нашли ни среди раненых, ни среди погибших.

— Куда же он делся? — цепенея от страха, спросила Вера.

— Скорее всего, попал в плен. Но при выдаче наших ребят в этом районе его не было.

— И что же теперь? — со слезами спросила Вера Николаевна.

— Молиться, — тихо ответил ей комиссар. — А мы... В общем, Вера Николаевна, если что-то будет известно, мы обязательно вам сообщим.

Вера кивнула и вышла из кабинета. Слёзы застилали глаза, в голове туман. Боль в ногах не так ощущалась, как боль душевная. Где же её сынок, её Дима? В плену? Что с ним? Ведь говорят, что эти бандиты никого не жалеют, издеваются как могут… Мать только представила, как мучается её ребёнок, и совсем худо ей стало. Упала, потеряв сознание, рядом с автобусной остановкой. Прохожие вызвали скорую.

— У вас случился сердечный приступ, — сказал ей доктор в больнице. — Полежите у нас, полечитесь. Всё будет хорошо, только никаких отрицательных эмоций.

— Да чему же мне, доктор, радоваться? — заплакала Вера. — У меня сын в плену. И никто ничего толком сказать не может: где он, что с ним. Жив ли он…

Врач ничего не смог на это найти, что сказать. А что тут скажешь… Только успокоительное и могло помочь несчастной женщине…

Прошёл год после того, как Дмитрий пропал без вести. Вере так ничего и не сказали. Куда она только не обращалась – и в военные ведомства, и в гражданские. Подсказали ей обратиться и в комитет матерей. Все, кто мог, искали хоть какую-то информацию о Дмитрии, но полная тишина. Ни живого, ни мёртвого Дмитрия никто не видел. Как сквозь землю провалился.

Через три года Вера нашла бывшего сослуживца Дмитрия – вместе они были на Кавказе. Но ничего толкового Михаил не мог сказать. К тому времени он уже крепко пил, у него случались помутнения рассудка. Когда Вера зашла к нему в квартиру, он как раз в очередной раз накатил. Выслушал мать и усмехнулся.

— Считайте, что вашему сыну повезло. Не долго мучился… Лежит сейчас где-нибудь в земле. А тут… Я каждую ночь червей давлю… Черви, черви…

Он закричал и закрыл голову руками. Вера отшатнулась от него и с трудом вышла из комнаты, столкнувшись с измученной матерью Михаила.

— Не берите в голову, что он сказал, — тяжело вздохнув, сказала женщина. — Он как пришёл из армии, так совсем плохо с головой. А раньше такой сообразительный парень был. В институте учился на физмате. Сессию завалил, вот в армию и загремел. Потом война эта, ранение. Дома через месяц, как пришёл, пить начал. Потом галлюцинации… И в госпитале лежал, а всё зря. Пьёт и червей этих воображаемых давит…

— Каких червей? – с ужасом прошептала Вера.

— Каких… Которые в трупе… Насмотрелся мой сын, не приведи Господь. – И мать вытерла набежавшие слёзы.

С тяжёлым сердцем вышла от них Вера. Мысли о том, что пришлось испытать её сыну, глядя на несчастного Михаила, только ещё больше убивали…

И со здоровьем у Веры с каждым годом дела становились всё хуже. Теперь она ходила с тросточкой и то очень тяжело. Сердце ещё болело… Иногда женщина шептала в ночи: «Господи, забери ты меня к себе. Если сын мой у тебя – я покой обрету. А если жив… Так ты мою жизнь взамен его возьми»…

Так страдала, болела и жила дальше несчастная мать. А Дима ей часто снился, особенно маленький. Вот они в первый раз в садик идут. Капризничает он, маму не хочет отпускать. А вот первое сентября. У Димы такой огромный букет гладиолусов… И вроде бы сны эти, а всё больше на воспоминания похожи – ведь так и было в реальности.

Но однажды приснился сон, после которого Вера проснулась в ужасе.

«Мама, – говорил ей во сне пропавший без вести сын, – я под землёй нахожусь. Но я живой. Помоги мне…»

Живой, но под землёй… Больше в ту ночь женщина так и не сомкнула глаз, она лежала и думала, думала. Нет, она современный человек и не верит во всякую мистику. В церковь ходит – да. Но это немного другое. А тут сон такой странный. И Дима её в этом сне. Нет, она его не видит, только голос его услышала. Такой родной… Жив её сыночек! Точно жив!

На следующее утро Вера с новыми силами принялась обзванивать все организации, занимающиеся пропажей людей. Война к тому времени уже закончилась. Многих тогда из плена освобождали, а вот Дмитрия всё равно среди них не было. Но мать вспоминала свой сон, слова сына – под землёй он…

— Может быть, это какой-то подвал или подземное помещение, может, там держат моего мальчика, потому и не могут найти? – вопрошала она людей, занимающихся поисками.

Никто не мог дать ей точного ответа. А вскоре поиски Дмитрия и вовсе прекратили.

Прошло десять лет. Никто больше не искал Дмитрия. Куда только не обращалась Вера – бесполезно. На телевидение, в газеты писала письма. Тишина. Никто её письма ни разу не озвучил, терялись, видно. А может быть, просто не считали нужным. К гадалке как-то ходила – та сказала: «Жив твой сын!» И этим только растравила незаживающую рану на сердце матери.

Из-за всех переживаний Вера к шестидесяти годам была седая, как снег. Ей давно уже оформили инвалидность: она лишь по дому передвигалась с ходунками, а на улицу – только на инвалидной коляске. К Вере был приставлен социальный работник. Женщина примерно по возрасту как Вера, только резкая, немного ворчливая. Ольгой её звали. Но она хоть и вредная была, но дотошная. Выяснила, что требуется Вере с её артрозом специальный массаж, а в поликлинике ни в какую не давали направление – мол, только платно.

— Да куда ей платно? – возмущалась Ольга. – У неё только пенсия по инвалидности. У неё сын без вести пропал на войне. Ну неужели никак нельзя помочь человеку?

В конце концов, через соцзащиту выбила она для Веры массажистку. Пришла милая женщина – лет сорока, невысокая, с грустными голубыми глазами. Массаж Светлана, действительно, делала замечательно. После него мышцы на ногах словно энергией наполнялись.

Как-то они разговорились с Верой. Светлана и рассказала ей, что вообще-то она по профессии хирург.

— Но жизнь сложилась так, что после определённых событий я не могу держать скальпель в руках, – со вздохом призналась Светлана. – Вот выучилась массажу. И, знаете, не жалею! Я люблю свою работу.

Вера только кивнула в ответ, не стала спрашивать о причине перемены профессии – всякое в жизни бывает.

В тот день на журнальном столике лежал альбом с фотографиями. И они со Светой так душевно разговаривали, выпили чайку. Вера показала семейный альбом. Увидев на фотографии Дмитрия в военной форме – портретный снимок перед присягой, Светлана так и замерла.

— Это ваш Дмитрий? – спросила она Веру.

— Да, мой сыночек.

— Мне кажется, я его знаю, – наконец произнесла Светлана после некоторого молчания, всё ещё рассматривая фотографию.

— Откуда? – у Веры почему-то тревожно дрогнуло сердце.

— Правда, тогда он выглядел иначе… – словно не слыша мать, продолжала Светлана, думая о чём-то своём. – Но это точно он!

— Света, скажите уже ради бога! Где вы видели моего мальчика? – буквально взмолилась Вера.

Она порывисто подалась вперед, едва не соскользнув со своего кресла. Пальцы судорожно впились в рукав Светланы, и та почувствовала, какая невероятная, отчаянная сила пробудилась в этой слабой, измученной болезнью женщине.

Чашка с недопитым чаем на журнальном столике звякнула и опрокинулась, коричневая лужица поползла по клеенке, капая на ковер, но ни Вера, ни Света этого не заметили.

Массажистка медленно опустила фотографию на колени. Ее лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, стало серым, а под глазами проступили темные тени воспоминаний, которые она так долго и тщательно пыталась похоронить.

— Вера Николаевна, умоляю вас, сядьте ровно, вам нельзя так дергаться, сердце... — Света попыталась аккуратно высвободить руку, но встретила жесткий, непоколебимый взгляд матери. Поняв, что уйти от ответа не удастся, она тяжело вздохнула и опустила голову. — Это было в конце две тысячи четвертого года. Я тогда только окончила ординатуру по военно-полевой хирургии и работала в Ростове, в окружном госпитале. Шла Вторая чеченская кампания, поток раненых не прекращался ни днем, ни ночью. К нам привозили мальчишек прямо с передовой, со страшными минно-взрывными травмами.

Света замолчала, судорожно сглотнув, словно ей не хватало воздуха, чтобы продолжить. Вера Николаевна не торопила ее, лишь пальцы на рукаве сжались еще крепче.

— В декабре, перед самым Новым годом, бортом из Моздока доставили парня, — тише продолжила Света. — На нем не было живой кожи. Минно-взрывная волна, тяжелая контузия головного мозга, множественные осколочные ранения и, самое страшное, глубокий некроз тканей правой ноги. Его нашли наши разведчики на окраине какого-то полуразрушенного аула в горах. Он лежал в глубоком земляном погребе, брошенный бандитами при отступлении. Сколько он там провел — дней, недель, месяцев — никто не знал. При нем не было ни документов, ни смертного жетона. В госпитальном журнале его записали просто: «Неизвестный номер сорок два».

При словах «земляной погреб» Вера Николаевна резко выдохнула, внутри у нее всё похолодело. Тот давний, страшный сон, от которого она проснулась в ледяном поту десять лет назад, мгновенно ожил в памяти. Голос сына: «Мама, я под землей, но я живой, помоги мне» — это был не бред, не игра уставшего разума.

Это была реальность. Именно в те дни ее Дима кричал от боли в сырой кавказской земле, и его предсмертный ментальный крик долетел до материнского сердца через тысячи километров.

— Правая нога была в ужасном состоянии, началась гангрена, — Света подняла глаза, и в них блестели слезы. — Мне пришлось ампутировать ее выше колена, чтобы спасти ему жизнь. Парень три недели балансировал между жизнью и смертью, находился в глубокой коме. А когда пришел в себя... Вера Николаевна, у него была полная ретроградная амнезия на фоне тяжелейшей контузии. Он не помнил, кто он, откуда, как его зовут. Лицо было сильно изменено — осколками перебило носовую перегородку, остались глубокие шрамы от ожогов. Но когда я сегодня увидела ваш альбом, этот разлет бровей на армейском фото, эту упрямую складку у губ... Я узнала его. Это был ваш Дмитрий. Я оперировала его, я выхаживала его три месяца, я этот шрам над его левой бровью до миллиметра помню.

— Но где же он сейчас? Света, почему мне никто не сообщил?! — Голос Веры сорвался на хриплый плач. — Я же пороги военкоматов обивала, я во все колокола звонила!

— Вера Николаевна, поймите, тогда царил страшный хаос, — горько ответила Света. — Списки пропавших без вести и погибших путались. Диму привезли без документов, из другой части. Когда его состояние стабилизировалось, его нужно было переводить в тыловой госпиталь для длительной реабилитации и протезирования. Его оформили как инвалида войны без установления личности и направили в специализированное учреждение в Самарскую область. Я пыталась отследить его судьбу, но буквально через месяц наш госпиталь реформировали, часть архивов при переезде просто потеряли, а меня перевели в другую область.

А потом... потом я ушла из медицины. Не могла больше видеть этот ужас.
Вера Николаевна сидела неподвижно. Вся та немощь, которая годами давила на нее, заставляя покорно ждать смерти в своей квартире, вдруг осыпалась, как сухая штукатурка. Материнское сердце, истосковавшееся по сыну за долгие года, забилось ровно и мощно. Дима жив. Он не погиб в безвестности, он ждет ее там, в далекой Самарской губернии, затерянный в бюрократических лабиринтах медицинской системы.

То, что сделала эта женщина в течение следующих недель, действительно казалось окружающим уму непостижимым. Вера Николаевна, которая раньше без помощи соцработника Ольги не могла даже дотянуться до верхней полки шкафа, проявила железную, поистине детективную хватку.

Она заставила Ольгу, которая поначалу лишь ворчала и крутила пальцем у виска, включить все свои профессиональные связи в органах соцзащиты. Света, преодолев собственные давние страхи перед военной бюрократией, поехала вместе с Верой в прокуратуру и дала официальные показания под протокол. Было заведено дело по факту установления личности неопознанного ветерана боевых действий.

Вера Николаевна писала запросы в Министерство обороны, в архивы военно-медицинских учреждений, подключала комитеты солдатских матерей. Острые боли в суставах, мучившие ее каждую ночь, теперь казались ей незначительным пустяком. Каждое утро она начинала с того, что превозмогая боль, делала гимнастику для рук и ног. «Я должна быть сильной, — твердила она себе. — Ему некому больше помочь, кроме меня».

Через долгих семь месяцев бюрократического ада, бесконечных проверок, сверок антропометрических данных и чудом сохранившихся стоматологических карт из детской поликлиники Дмитрия, пришел официальный ответ. «Неизвестный номер сорок два», официально получивший паспорт на имя Дмитрия Ивановича Воронова, действительно находился на государственном обеспечении в психоневрологическом интернате общего типа в небольшом поселке под Самарой.

Поезд «Краснодар — Самара» медленно подкатил к перрону. Погода стояла серая, осенняя, моросил мелкий, холодный дождь. Ольга осторожно катила инвалидную коляску с Верой Николаевной по мокрому асфальту. На эту поездку ушли все скромные сбережения Веры, накопленные за годы инвалидности, но на ее лице не было ни тени сожаления. Напротив, в ее глазах горел такой яркий, торжествующий огонь, какого Ольга не видела у нее никогда.

В кабинете директора интерната пахло лекарствами, дешевым табаком и хлоркой. Пожилой директор, мужчина с усталым лицом и добрыми глазами, внимательно изучил документы, которые протянула ему Вера Николаевна, затем перевел взгляд на саму женщину.

— Вера Николаевна, я не имею права препятствовать вашей встрече, все юридические основания у вас на руках, — тихо и очень серьезно произнес он. — Но как врач и как человек, я обязан вас предупредить. Пожалуйста, не ждите кинематографического чуда. Дмитрий у нас уже много лет. Да, три года назад, когда мы восстанавливали ему документы, у него начали всплывать отдельные воспоминания о службе, о родном городе. Но война и тяжелейшая травма нанесли непоправимый вред его психике. Осколок, который врачи так и не смогли удалить из головного мозга, спровоцировал развитие прогрессирующего паркинсонизма и ранней деменции. Он передвигается на протезе, но очень плохо. Большую часть времени он проводит в полной изоляции от внешнего мира, почти не разговаривает. Скорее всего, он вас не узнает. Для него весь мир — это источник угрозы.

— Я взрослая женщина, Георгий Степанович, — так же тихо, но удивительно твердо ответила Вера Николаевна. — Я не жду чудес. Я просто приехала забрать своего сына домой. Покажите мне его.

Директор вздохнул, поднялся со своего места и жестом пригласил их следовать за собой.

Их повели по длинному, светлому коридору, в конце которого находился выход в больничный сквер. Дождь к этому моменту прекратился, сквозь серые тучи пробивались блеклые лучи осеннего солнца. В самом дальнем углу сквера, на старой деревянной скамейке под раскидистым кленом, сидел мужчина.

На вид ему можно было дать добрых лет пятьдесят, хотя Вера знала, что ее Диме сейчас всего тридцать четыре. Он был абсолютно седым, сгорбленным, одетым в казенную серую куртку. Правая штанина была аккуратно заколота булавкой выше колена — протез лежал рядом на траве, Дмитрий сегодня отказался его надевать.

Его левая рука, лежащая на колене, мелко и непрерывно дрожала — безжалостный симптом болезни Паркинсона. Он отрешенно смотрел на падающие желтые листья, методично перебирая в левой руке сухую веточку.

Вера Николаевна подняла руку, приказывая Ольге остановиться.
— Дальше я сама, — прошептала она.

Женщина опираясь на деревянную трость, медленно, с невероятным трудом поднялась с инвалидного кресла. Каждый шаг давался ей с адской, разрывающей суставы болью. Колени хрустели, спину прошибало током, но она упорно шла вперед, отказываясь от поддержки. Это были самые важные пять шагов в ее жизни.

Она подошла к скамейке и тихо опустилась на нее рядом с мужчиной. Дмитрий даже не повернул головы. Он продолжал перебирать пальцами веточку, его взгляд был устремлен в пустоту, сквозь пространство и время.

— Дима... — негромко позвала Вера Николаевна. — Димушка, сынок.

Мужчина слегка вздрогнул от звука ее голоса, рука на мгновение перестала дрожать, но взгляд остался прежним — пустым и отчужденным. В нем не вспыхнуло мгновенного узнавания. Четырнадцать лет ментальной темноты, боли и тяжелых медикаментов выжгли в нем того веселого, упрямого мальчишку, который когда-то мечтал служить в милиции и берег маму от тяжелой работы.

Война забрала его разум, оставив лишь израненное тело.

Вера Николаевна не заплакала. Она знала, что слезы сейчас ничему не помогут. Она медленно, очень нежно протянула свои изувеченные артритом, узловатые пальцы и накрыла ими его сухую, дрожащую ладонь. Тепло ее кожи передалось ему.

— Я знаю, ты меня не помнишь, родной мой, — тихо, но с невыразимой материнской нежностью сказала она, прижимаясь своим плечом к его худому плечу. — Это ничего. Это совсем не важно, Дима. Главное, что я тебя помню. Я всё-всё за нас двоих помню. И как в садик первый раз шли, и как гладиолусы ты нес на первое сентября... Мы теперь будем вместе. У тебя ноги нет, у меня ноги плохо ходят — видишь, какая мы с тобой пара? Ничего, прорвемся. Я забираю тебя, сынок. Мы едем домой.

Дмитрий сидел неподвижно несколько минут. Но постепенно тепло материнской руки, этот забытый, но такой родной до боли запах, исходящий от нее, начали пробивать толстую броню его болезни. В глубине его тусклых, уставших глаз что-то изменилось. Мутная пелена деменции не исчезла полностью, но сквозь нее пробился слабый, едва заметный лучик осознания.

Его левая ладонь, до этого мелко дрожавшая, вдруг медленно перевернулась. Израненные пальцы Дмитрия неумело, слабо, но совершенно осознанно сжали руку матери в ответ. Это не было сказочным исцелением — он не заговорил, не назвал ее мамой. Но в этом простом, слабом рукопожатии была его капитуляция перед ее любовью. Он почувствовал, что кошмар окончен. Он больше не под землей. Он в безопасности.

Ольга, стоявшая поодаль у входа в сквер, тихо вытирала слезы рукавом куртки.

Директор интерната молча снял очки и потер переносицу, глядя на двух инвалидов — старую седую женщину и ее преждевременно постаревшего сына, которые сидели на скамейке, крепко держась за руки на фоне облетающей осенней листвы.

Впереди их ждал невероятно тяжелый, изнурительный путь. Впереди были бесконечные медицинские процедуры, оформление документов, адаптация Димы к мирной, забытой жизни, борьба с его ночными кошмарами и прогрессирующей болезнью. Вера Николаевна прекрасно понимала, что ее сын никогда не станет прежним. Но среди этой суровой, неприглядной реальности, среди поломанных судеб и отголосков давно ушедшей войны, это была их самая главная, абсолютная победа. Они преодолели забвение, победили смерть и бюрократию. Жизнь, вопреки всему, продолжалась, и теперь они были друг у друга — навсегда.