На дворе уже стоял месяц ноябрь. Листья давно слетели с деревьев, укутав землю желтым пушистым ковром. Десятилетний Никита ежился от холода, сидя на заросшем сорняками холмике у большого деревянного креста. Он тихо плакал, погрузившись в далекие детские воспоминания. С тех пор, как не стало его мамы, прошло два года. Два тянущихся года он втайне ото всех сбегал сюда, на могилу и в отчаянии звал свою мать. Порой он просил ее забрать к себе, потому что устал от жизни в приюте из-за строгих воспитателей и нянечек.

– Снова Никита сбежал? – в дверях детской комнаты показалось грозное лицо дежурившей воспитательницы, Веры Тимофеевны.

Вадик испуганно помахал головой, не желая выдавать своего товарища.

– Вот, гаденыш! – зло воскликнула женщина, и двери громко захлопнулись.

– Как сбежал? – всплеснула руками Ольга Анатольевна, узнав о пропаже ребенка.

Каждый раз они искали и находили заплаканного Никиту у могилы его матери. Сколько ни ругали мальчика воспитатели, он все равно улучал момент и удирал из детского дома.

– Вы ничего не понимаете! – кричал он, когда его возвращали на место. – Я люблю свою маму! Я хочу быть с ней на облачке…

Вечером Вадик осторожно спросил у него:

– Ты как?

– Спасибо. Меня не отшлепали, как обещали, – с горечью вздохнул ребенок, жадно кусая свой припрятанный кусок хлеба. – Если бы только была жива моя мама, все было бы по-другому…

Ребята еще немного поболтали и уснули. Им снились сны о родителях, о родном доме, о том, как их любят папы и мамы. Детдомовским детям часто снятся такие сны, ведь нормальное детство должно быть у каждого ребенка. В глубине души каждый детдомовец мечтает, чтобы его навсегда забрали родители и подарили свою большую любовь…

– Никита, ты чего кричишь? – подбежав к кровати друга среди ночи, проговорил сонным голосом Вадик. – Сейчас прибежит нянечка, мало не покажется.

Никита лежал под одеялом и весь трясся.

– Ты замерз? – удивился приятель, заботливо поправляя его одеяло. Никита махнул отрицательно головой.

– Мне… Мне мама приснилась, – дрожащим голосом ответил он Вадику и заплакал.

Друг сел на край его кровати и сказал:

– Знаешь, Никит, а я свою маму не помню. Наверное, она меня бросила совсем маленьким. Я сначала мамой звал нянечку Дусю, но ее не стало четыре года назад. Это хорошо, что у тебя была мама, и ты помнишь ее руки, ее голос, ее лицо…

Никита серьезно посмотрел на него.

– Если меня когда-нибудь усыновят, я обязательно возьму с собой тебя! – пообещал он Вадику, положив свою руку ему на плечо.

Вскоре товарищ вернулся на свое место, и ребята крепко уснули.

На следующей неделе все ждали приезда благотворителей. Детдомовцы любили их посещения, ведь они могли в эти дни вдоволь полакомиться сладостями и получить подарки. В прошлый раз Вадику достался небольшой телефон, только старшие ребята его отобрали, заставив ребенка молчать и не ябедничать взрослым.

Воспитатели недоумевали каждый раз, когда пропадал Никита.

– Может, у него родственники имеются? – спрашивала Ольга Анатольевна у сотрудницы, не зная, как помочь ребенку.

– Нужно поискать по своим каналам. Может, и есть, – отвечала та, пожимая плечами. Все сотрудники детского дома понимали, что рано или поздно Никита куда-нибудь вляпается, сбежав отсюда в очередной раз.

Каждый раз, когда Никита исчезал, в приюте поднимался предсказуемый переполох. Ольга Анатольевна со вздохом доставала из шкафа пальто, зная, что мальчика опять придется забирать с погоста, а Вера Тимофеевна привычно грозила вслед невидимому беглецу кулаком. Все понимали: парень ходит по краю.

На заброшенном кладбище на окраине города в ноябрьские сумерки могло случиться всё что угодно — от стаи бродячих собак до обрушения старых склепов.

Но закрыть дыру в заборе или приставить к Никите индивидуального психолога у приюта не было ни средств, ни людей.

В этот раз Никиту угнал из детдома не просто голодный холод ноября, а страшное известие. Утром он случайно подслушал в учительской разговор: его мамину могилу собирались признать заброшенной. Из-за путаницы в старых документах и отсутствия живых родственников этот участок земли на старом секторе кладбища планировали отдать под новые захоронения.

Мальчик бежал туда так, словно мог собственным маленьким телом защитить осевшую землю и потемневший деревянный крест. Он упал на колени, обнимая холодную древесину, и зашептал в темноту, захлебываясь слезами: — Мама, мамочка... Они хотят тебя забрать. Не отдам, мамочка! Я тут, я с тобой...

Ледяной ветер трепал его тонкую курточку, сухой бурьян зловеще шуршал вокруг. Никита плакал, пока из груди не стал вырываться лишь хриплый, простудный свист. От слабости и холода сознание начало ускользать. Ему казалось, что земля под ним медленно качается, укачивая его, как в детстве.

Вдруг эту тяжелую тишину прорезали странные голоса. Они доносились из-за густых зарослей старой сирени, буквально в десяти шагах от Никиты. Голоса были тихими, напряженными и спорили о чем-то непонятном.

— ...Давай быстрее, копай здесь, пока темно. Если сторож проснется, проблем не наберемся, — глухо произнес первый, более хриплый голос. — Погоди, фонарь подержи ближе. Земля промерзла, как камень. Тут лопату сломать можно, — отозвался второй, помоложе.

Никита замер, затаив дыхание. Страх мгновенно разбудил его. Он осторожно приподнял голову и увидел в тусклом свете карманного фонарика две мужские фигуры. Они были в грязных рабочих куртках и копали землю... прямо на соседнем, давно заброшенном участке. Рядом с ними на траве лежал большой темный полиэтиленовый мешок.

Мальчик, выросший в суровых реалиях, мгновенно понял: это не обычные кладбищенские рабочие. Нормальные могильщики не копают ямы глухой ночью втайне от всех, пряча свет фонаря. Это были черные копатели или, что еще хуже, преступники, избавлявшиеся от каких-то улик.

В этот момент от страха у него дрогнула нога, и сухая ветка под кроссовком громко хрустнула.

— Цыц! Слышал? — хриплый голос мгновенно смолк. Свет фонаря метнулся в сторону Никиты. — Там кто-то есть!

Никита вскочил и, не помня себя от ужаса, бросился бежать прочь между оград. — Стой, щенок! Назад! — приглушенно, но яростно крикнули сзади. Тяжелые шаги бросились в погоню.

Мальчик прекрасно знал кладбище, но темнота и паника сыграли с ним злую шутку. Он споткнулся о железную цепь и со всего маху полетел в глубокую яму. Удар — и из легких вышибло весь воздух. Никита лежал на дне сырой траншеи, судорожно пытаясь вдохнуть, а наверху, совсем рядом, уже слышался хруст шагов его преследователей.

— Куда он делся? Исчез... — Да и хрен с ним, темно, как в гробу. Главное — дело закончить и сваливать. Если это местный детдомовец, он никому не расскажет, они тут постоянно шарахаются. Пошли докапывать.

Шаги удалились. Никита лежал на дне ямы, чувствуя, как отнимаются от холода ноги. Выбраться сам по скользким глиняным стенам десятилетний ребенок не смог. Силы покидали его, и он понял: если его не найдут до утра, он просто замерзнет здесь, в этой сырой земле, о которой так часто просил маму. И в этот момент ему впервые в жизни стало по-настоящему, до ужаса, страшно. Захотелось вернуться в приют, обнять Вадика, увидеть ворчливую Веру Тимофеевну. Он не хотел умирать.

Тем временем в детском доме Вадик не находил себе места. Он знал про разговор о маминой могиле и понимал, почему Никита сбежал. Когда время перевалило за полночь, а воспитатели, обыскав ближайшие дворы, в растерянности вернулись назад, Вадик решился. Он подбежал к Ольге Анатольевне, вцепился в ее рукав и закричал: — Да на кладбище он! На кладбище! Свою маму стеречь пошел! Пожалуйста, поехали туда, он же замерзнет!

Ольга Анатольевна похолодела. Медлить больше было нельзя. Она вызвала наряд полиции, и через двадцать минут к кладбищенским воротам с сиренами подкатил патрульный УАЗик.

Свет мощных полицейских прожекторов разрезал ночную тьму погоста. Преступники, не ожидавшие облавы, попытались броситься убежать, но оперативники скрутили их прямо у разрытой могилы. В том самом мешке оказались похищенные из местного музея старинные оклады икон и ценности, которые воры пытались на время спрятать в заброшенном секторе.

— Товарищ лейтенант, тут яма! А в ней ребенок! — крикнул один из полицейских, посветив вниз.

Никиту достали полуживого, бледного, но дышащего. Ольга Анатольевна тут же укутала его в свой пуховик, плача от облегчения и прося прощения за то, что недосмотрела.

Эта страшная ночь изменила всё. Никита получил сильное обморожение и воспаление легких, и три недели провел в городской больнице. За это время история о «мальчике-сироте, который помог поймать опасных грабителей» попала в местные газеты. О его беде и о ситуации с могилой матери узнал весь город.

Местные власти не только официально закрепили за Никитой права на мамин участок и установили там за счет спонсоров красивый мраморный памятник, но и обратили пристальное внимание на сам приют. Руководство детдома сменили, в штат взяли квалифицированных психологов, а старших ребят, державших в страхе младших, перевели в другие учреждения.

Когда Никита вернулся в детдом, его встретила непривычная, бережная тишина. Он вошел в спальню, где у окна его ждал Вадик, и просто сел рядом. На тумбочке между их кроватями теперь стояла маленькая мамина фотография в чистой рамке — подарок от Ольги Анатольевны.

Никита посмотрел на родное лицо и впервые не почувствовал той разрывающей боли, которая раньше гнала его в ледяную ноябрьскую темь. Он понял, что маме больше не нужно доказывать свою любовь страданиями, а её память не привязана к кладбищенской ограде.

Обняв Вадика за плечи, Никита тихо произнес: «Всё позади, Вадька. Мы справимся». Он наконец-то отпустил прошлое, выбрав жизнь, в которой у него теперь был названный брат и твердая вера в то, что впереди их ждет настоящее, светлое будущее.