Тамара Семёновна гостила у сестры в Подольске две недели — давно обещала приехать, помочь с дачей, посидеть с внуками сестры, просто побыть вместе, потому что виделись редко, а годы шли быстро. Она вернулась в субботу вечером, усталая с дороги, с сумкой яблок которые сестра насовала на прощание, и сразу почувствовала запах краски в коридоре — свежий, химический, тот запах от которого хочется открыть все окна.

— Ремонт делаете? — спросила она с порога, ставя сумку.
Сын Игорь вышел из кухни с лицом человека который готовился к этому разговору и всё равно не знает с чего начать.
— Мам, мы тебе комнату обновили, — сказал он. — Сюрприз.
Тамара Семёновна почувствовала что-то нехорошее раньше чем поняла что именно.

Она прошла по коридору к своей комнате — той самой, в которой жила последние три года с тех пор как переехала к ним после того как продала свою квартиру в Туле, той комнате с окном на восток, где утром солнце, где стояла её кровать и комод с фотографиями покойного мужа, и где обои были бежевыми, спокойными, такими как она выбирала сама когда они с Игорем делали этот ремонт пять лет назад. Она открыла дверь.

Стены были розовыми. Не бледно-розовыми, не пастельными — ярко-розовыми, с белыми цветочками, тем рисунком который выбирают для детской комнаты девочки лет пяти. Тамара Семёновна стояла в дверях и молчала.

— Аллочка хотела сделать тебе приятно, — сказал Игорь сзади, виноватым голосом. — Сказала что бежевый — это скучно, что нужно что-то живое, весёлое. 
Невестка Алла появилась из кухни, с тряпкой в руках, с выражением человека ожидающего благодарности.
— Тамара Семёновна, как вам? — спросила она с улыбкой. — Я специально выбирала — хотела чтобы было светлее, радостнее. Бежевый знаете как старит комнату.

Тамара Семёновна смотрела на розовые стены, на цветочки, на свой комод который кто-то передвинул к другой стене, и думала о том что её не спросили. Просто не спросили — как не спрашивают мебель, которую переставляют когда им удобнее.
— А мой комод, — сказала она тихо. — Почему он там стоит?
— Так лучше смотрится с новыми обоями, — сказала Алла. — Симметрично.
— Там стояли фотографии Васи.
— Я их не трогала, — сказала Алла слегка обиженно. — Всё на месте, просто комод передвинула.

Тамара Семёновна подошла к комоду. Фотографии действительно стояли — но не в том порядке, в котором она их расставляла, не так как привыкла видеть каждое утро открывая глаза.
— Спасибо, — сказала она. — Я устала с дороги. Пойду отдохну.
Она зашла в комнату, закрыла дверь и села на край кровати — кровать, по крайней мере, оставалась на месте. Розовые стены смотрели на неё со всех сторон.

Она прожила в этой квартире три года после того как продала всё что у неё было — дом в котором вырастила сына, сад который сажала с покойным мужем, соседей которых знала тридцать лет. Продала и переехала, потому что Игорь сказал что так удобнее, что вместе лучше, что она не должна жить одна в её возрасте.

И вот теперь у неё была комната, розовая, как у пятилетней девочки, выбранная без неё, для неё, как будто её собственное мнение о собственных стенах не считалось важным фактором. Она достала телефон и долго смотрела на экран, не решаясь набрать номер.

Она позвонила сестре. 
— Валь, — сказала она, когда та ответила, — у меня тут комнату перекрасили. В розовый. Пока я у тебя была.
— Не спросив тебя? — голос сестры стал резким.
— Не спросив.
— Томка, — сказала Валентина, — ты сколько лет всем уступаешь? Ты дом продала, переехала, молчала когда тебе мебель переставляли в гостиной в прошлом году, молчала когда Алла твой любимый сервиз убрала в дальний шкаф потому что он «не сочетается». Сколько можно?

Тамара Семёновна молчала, слушая.
— Я не хочу скандалов, — сказала она наконец.
— А кто говорит про скандал. Скажи спокойно — что не нравится. Это твоя комната, твоя жизнь, твой выбор какого цвета стены вокруг тебя. Не их.
Тамара Семёновна положила трубку и долго сидела, глядя на розовые цветочки. 

Утром она встала рано, сварила кофе, дождалась когда Игорь выйдет на кухню перед работой.
— Игорь, — сказала она, — мне нужно поговорить.
Он сел, насторожённый.
— Я очень благодарна что вы заботитесь обо мне, — начала она. — Но комната — это единственное место в этой квартире, которое я считаю по-настоящему своим. И я хочу сама решать какого цвета там стены и где стоит мой комод с фотографиями твоего отца.

— Мам, мы хотели сделать лучше…
— Я знаю, — сказала она мягче. — Я не сомневаюсь в добрых намерениях. Но впредь — спрашивайте. Просто спрашивайте, прежде чем менять что-то в моей комнате. Это всё что я прошу.
Игорь молчал, глядя в чашку.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Извини, мам. Правда. Мы перекрасим — какой цвет хочешь? 
— Бежевый, — сказала она. — Тот же что был.

Алла, слышавшая разговор из коридора, зашла на кухню с напряжённым лицом.
— Тамара Семёновна, я хотела как лучше…
— Я знаю, Аллочка, — сказала Тамара Семёновна, и в этот раз голос её был твёрже чем за все три года совместной жизни. — В следующий раз спроси сначала. Я ведь ещё живая и у меня есть свой вкус.

Алла кивнула — медленно, без обычной уверенности. Через неделю стены снова были бежевыми. Комод вернулся на старое место, к окну, фотографии Васи встали так, как она привыкла их видеть. Тамара Семёновна сидела в своей комнате вечером, в своём кресле, и думала о том что три года молчала о многих мелочах, и что, возможно, не все из них стоило проглатывать молча.

Она достала телефон и написала сестре: Перекрасили обратно. Спасибо что напомнила. Валентина ответила быстро: Молодец. Давно пора.