— Капает? Прямо сильно?

— Да не то слово, Леш. Всю ночь по мозгам: кап, кап, кап... Я уже под мойку и таз эмалированный ставила, и тряпку половую подтыкала, а оно сочится. Боюсь, залью бабку снизу, крику потом не оберешься. Посмотришь? Ты же рукастый, я знаю.

— Ну, посмотреть можно. Инструмент в багажнике, сейчас поднимусь к себе, переоденусь со смены и гляну. Прокладка, небось, копеечная истерлась.

— Спасибо тебе огромное! Дверь не закрываю, сразу заходи.

Марина щелкнула замком, прислонилась спиной к дерматиновой обивке и шумно выдохнула. Сердце колотилось где-то в районе горла. Получилось. Первый шаг сделан, причем так буднично, что заподозрить подвох было невозможно. Никакой фальши: кран на кухне действительно подтекал уже вторую неделю, металлический носик уныло ронял тяжелые мутные капли на дно старой раковины. Но раньше Марине и в голову не приходило звать соседа с четвертого этажа. Вызвала бы слесаря из жилищно-коммунального хозяйства, заплатила бы пятьсот рублей мимо кассы и забыла.

Но сегодня был особенный вечер.

Марине на прошлой неделе стукнуло тридцать три. Возраст не критический, но в зеркале по утрам уже отчетливо проступала какая-то серая усталость. Девять лет работы товароведом в сетевом супермаркете за углом: бесконечные накладные, переучеты, просроченные йогурты, склочные покупатели и грузчики, вечно уходящие в запой в день завоза заморозки. Личная жизнь напоминала остывший суп в эмалированной кастрюле — вроде сытно, если голоден, но никакого удовольствия. Последний ухажер, водитель междугороднего автобуса по имени Вадим, исчез полгода назад, оставив после себя забытую зарядку для телефона и легкий осадок досады.

А Лешка... Лешка был другим. Обычный парень, лет тридцати пяти. Работал механиком на станции технического обслуживания на выезде из города — чинил подвески, перебирал моторы, менял масло. Каждый вечер Марина видела из окна кухни, как его подержанная серая легковушка паркуется у подъезда. Леша выходил из машины неторопливо: широкие плечи в темно-синей рабочей куртке с вышитой эмблемой автосервиса, джинсы с потертыми коленями, тяжелые ботинки. От него весело и надежно пахло бензином, металлическим холодом и хорошим табаком. Он всегда здоровался первым, придерживал тяжелую подъездную дверь, помогал затащить на третий этаж тяжелые сумки с покупками.

И самое главное — у него были удивительно спокойные, серые, ясные глаза. Глаза мужчины, который точно знает, что делать, если лопнет труба, заглохнет двигатель или начнется буря.

Правда, у Лешки была жена. Катя. Худенькая, невысокая учительница начальных классов из соседней школы. Марина часто встречала ее во дворе: Катя вечно тащила пухлые папки с тетрадями, носила смешные береты и вязаные шарфы, а лицо у нее было бледное, почти детское. Детей у них пока не было — кажется, копили на первый взнос, чтобы расширить свою скромную однушку до двушки.

«И что он в ней нашел? — с легкой завистью думала Марина, разглядывая себя в трельяже. — Моль бледная, заморыш. Ни бедер, ни груди. Мужику же после работы огонь нужен, тепло, живая баба, а не проверки диктантов до полуночи».

Времени оставалось мало. Марина скинула домашние треники и растянутую футболку. Достала из нижнего ящика комода заветную коробку — покупку, на которую ушла треть прошлой премии. Комплект был вызывающе бордовым, кружевным, с тонкими шелковыми перемычками на бедрах. Ткань почти ничего не скрывала, выгодно подчеркивая пышную грудь и округлые формы, на которые Марина никогда не жаловалась.

Сверху она набросила тонкий атласный халат цвета шампанского. Пояс завязала небрежно, на один слабый узел, так, чтобы при малейшем наклоне полы распахивались сами собой. Губы мазнула блеском с ароматом вишни, пальцами взбила каштановые волосы, брызнула за уши духами — терпкими, сладкими, дурманящими.

В коридоре послышались тяжелые шаги, скрипнула незапертая входная дверь.

— Хозяйка, принимай аварийную бригаду, — раздался густой басок из прихожей.

Марина сделала глубокий вдох, расправила плечи и вышла в коридор, нарочито плавно покачивая бедрами.

— Проходи, Лешенька. Обувь можешь не снимать, я потом все равно пол мыть буду.

Леша уже стоял на коврике, переодетый в чистые домашние трико и вылинявшую серую футболку. В руке он держал тяжелый металлический ящик для инструментов с потертыми защелками. Он поднял взгляд, и Марина поймала ту самую короткую, секундную заминку, ради которой все и затевалось. Его зрачки едва заметно расширились. Мужской взгляд скользнул по ее глубокому декольте, по тонкой ткани халата, под которой рельефно угадывалось бордовое кружево, по открытым голым коленям.

Марина победно улыбнулась уголком рта. Работает. Еще как работает.

— Да нет, зачем грязь таскать, я разуюсь, — Алексей быстро моргнул, отвел глаза в сторону настенной вешалки и сбросил шлепанцы. — Где беда? На кухне?

— На кухне, Леша. Пойдем, покажу.

Кухня у Марины была крошечной, стандартной для старой девятиэтажки. Стоило Леше зайти внутрь, как пространство сразу сжалось. От него пахло свежим хвойным мылом и стиральным порошком — видимо, успел ополоснуться после смены.

— Вот, гляди, — Марина подошла вплотную к мойке. Халат предательски скользнул по плечу, обнажив тонкую лямку белья. Она наклонилась над раковиной, упершись ладонями в мокрую столешницу, демонстрируя самый выигрышный ракурс. — Из-под гайки капает, видишь? А если воду открыть, то прямо струйкой бьет снизу.

Алексей поставил ящик на пол, опустился на одно колено и заглянул под темное нутро тумбы.

— Понятно. Разводка старая, гибкая подводка прогнила совсем, да и прокладку на смесителе выдавило. Вентили на стояке держат?

— Ой, Леш, я в этом ничего не понимаю, — пропела Марина, опускаясь рядом с ним на корточки так близко, что ее шелковый подол коснулся его джинсовой штанины. Запах вишневого блеска и тяжелых духов заполнил тесную кухню. — Ты уж сделай по-мужски, как для себя. А я в долгу не останусь. Чем хочешь отблагодарю.

Она произнесла это низким, грудным голосом, глядя ему прямо в переносицу. Расстояние между их лицами сократилось до ладони. Марина видела каждую мелкую деталь: щетину на его подбородке, маленькую родинку возле левой брови, чуть заметный шрамик на верхней губе. Она чуть подалась вперед, ожидая, что он замрет, растеряется, положит свою широкую, загрубевшую от гаечных ключей ладонь ей на бедро. Воздух между ними, казалось, загустел.

Алексей медленно повернул голову. Его серые глаза были абсолютно ясными, без хмельной мути, без лихорадочного блеска, который Марина привыкла видеть у своих случайных кавалеров. В них читалось нечто совершенно неожиданное — спокойное, взрослое понимание. И легкая, едва заметная грусть.

Он не отшатнулся брезгливо, но и вперед не подался ни на миллиметр.

— Ты бы, Марин, халат запахнула, — тихо и очень ровно произнес он. — Сквозняк по полу тянет, продует еще. С поясницей потом намаешься, я по себе знаю.

Марина словно на стену налетела. Кровь мгновенно бросилась в щеки, заливая уши и шею жгучей, стыдной волной. Она машинально перехватила полы халата, судорожно сжала пальцы на ткани и быстро поднялась на ноги, едва не потеряв равновесие.

— Я... мне не холодно, — пробормотала она, чувствуя себя невероятно глупо в своем дорогом кружеве посреди застиранных кухонных полотенец и гудящего холодильника.

— Ну и ладно, — Алексей как ни в чем не бывало полез в свой ящик. Зазвенели ключи, щелкнули пассатижи. — Фонарик на телефоне включи, пожалуйста, подсвети под сифон. А то темно тут, как в колодце.

Марина стояла столбом, не зная, куда деть руки. Злость, обида и жгучий женский стыд боролись внутри нее с простым человеческим оцепенением. Выгнать его? Сказать, что передумала? Но это значило бы признать свое полное, сокрушительное поражение. Признать, что ее маневр был шит белыми нитками и разгадан в первую же секунду.

Она молча достала из кармана телефон, щелкнула фонариком и направила луч под раковину.

Леша работал молча, споро и ловко. Было видно, что руки у него привыкли к железу, гайкам и резьбе. Ни одного лишнего движения: скрипнул разводной ключ, со свистом стравилась застоявшаяся в трубе вода, глухо звякнула сорванная деталь в подставленное корытце. Он дышал ровно, глубоко, полностью сосредоточившись на ржавом металле.

Марине было невыносимо стоять в этой тишине. Казалось, тишина подчеркивает ее позор, звенит в ушах насмешкой.

— Ты всегда такой правильный, Леш? — не выдержала она, и голос ее против воли дрогнул, выдавая затаенную горечь. — Или я просто рылом не вышла? Скажи прямо, чего уж там. Не обижусь.

Алексей на секунду замер под мойкой. Металлический звон прекратился. Он глубоко вздохнул, медленно выбрался наружу, вытирая руки куском серой ветоши, и сел на корточки, прислонившись спиной к кухонному шкафчику.

— Почему рылом? — спокойно ответил он, глядя снизу вверх без тени насмешки. — Ты красивая женщина, Марина. Фигура у тебя дай бог каждой, мужики на улице шеи сворачивают, я же вижу. И белье это... красивое, правда. Дорогое, наверное.

— Тогда почему? — выдавила она, скрестив руки на груди и чувствуя, как предательски защипало в глазах. — Катька твоя, что ли, краше? Да у нее же за душой ничего нет, ходит как тень, тетрадки свои дурацкие перебирает! Ты мужик здоровый, тебе нормальная жизнь нужна, страсть, понимаешь? А ты... в четыре стены себя замуровал.

Алексей опустил взгляд на свои пальцы — с въевшимися под ногти темными следами машинной графитовой смазки, которую не брало никакое мыло. Улыбнулся одними уголками губ, мягко и очень тепло.

— Понимаешь, Марин... Мы с Катюхой со школы вместе. Десятый класс, десятая школа за стадионом. Она тогда новенькая пришла, маленькая такая, коса через плечо. Я балбес был первостатейный, после девятого в училище пошел на автослесаря, думал, весь мир у моих ног. А она в институт поступила, на педагогический. Мне все вокруг твердили: бросит она тебя, Леха. Ты по локоть в мазуте всю жизнь ковыряться будешь, а она учительница, интеллигенция.

Он помолчал, аккуратно складывая промасленную тряпку вчетверо.

— А когда мне двадцать три было, я на трассе в аварию попал. Зимой дело было, гололед, прицеп у фуры занесло. Мою старую шестерку в лепешку смяло. Перелом таза, обе ноги вдребезги, врачи матери прямо сказали: если ходить начнет через пару лет, считайте за чудо, а скорее всего — коляска. Дружки мои сразу как-то рассосались, у всех дела, жизнь молодая кипит. А Катя осталась.

Марина замерла, не опуская телефон. Луч света дрожал на его плече.

— Она институт бросить хотела, чтобы санитаркой ко мне устроиться, еле отговорили, — продолжал Алексей глухим, спокойным голосом. — Она после пар бежала в больницу. Мыла меня. Судна из-под меня выносила, здорового двадцатитрехлетнего дурака, который выл от боли и соплей на подушку наматывал. Кормила с ложки, когда руки не слушались. Пролежни мне спиртом медицинским протирала, сказки на ночь читала из детских книжек, чтобы я не свихнулся от казенного потолка. Полгода в палате дневала и ночевала. Потом домой забрала, массажи делала, за руку учила заново наступать на паркет. Я падал, матерился на нее, ревел от бессилия, а она плакала молча, но меня поднимала. Своими тонкими руками.

Он поднял глаза на Марину. В них не было упрека, только тяжелая, несокрушимая броня прожитых лет.

— Вот скажи мне, Марин. Как я могу на нее наплевать? Из-за того, что у нее грудь меньше твоей? Или из-за того, что она от тетрадок устает и голова у нее вечером болит? Я когда на порог дома ступаю, я знаю: она меня любого примет. Хоть без ног, хоть без копейки, хоть седого, хоть горбатого. И я за нее кому угодно глотку перегрызу. И себя самого перестану уважать, если предам. Мужик без верности — это так, пустое место в штанах. Кобель дворовый. А мне человеком быть охота.

На кухне повисла плотная, звенящая тишина. Слышно было только, как за стеной у соседей бубнит телевизор, транслируя вечерние новости, да за окном с шумом проехала по мокрому асфальту поливальная машина.

Марине вдруг стало невыносимо стыдно. Не той мелкой, колкой женской обидой, что обожгла ее пять минут назад, а глубоким, очищающим стыдом. Словно она попыталась расплатиться фальшивой, нарисованной от руки бумажкой в храме за святую воду. Все ее тщательно продуманные позы, вишневый блеск, дорогое кружево, все ее маленькие женские хитрости разбились в прах о простое, несокрушимое понятие человеческой верности. О ту любовь, о которой она читала в юности в книжках, но в которую давно перестала верить, разменяв душу на череду серых, ничего не значащих встреч.

Она молча опустила глаза и поплотнее запахнула халат, завязав пояс на крепкий двойной узел.

— Прости меня, Леш, — тихо сказала она. Слова дались тяжело, застряв в горле сухим комком. — Дура я. Одинокая, глупая дура.

Алексей снова мягко улыбнулся, подобрал ключ и нырнул обратно под раковину.

— Да ладно тебе, брось. Дело житейское. Все мы люди, всем иногда тепла хочется, волком выть тянет. Ты хорошая девка, Марина, работящая, добрая. Найдешь ты себе нормального мужика, свободного. Который тебя одну любить будет, без оглядки. Главное — в зеркало не забывай смотреть и дрянь всякую в дом не тащи от безысходности.

Он еще минут десять колдовал над трубами. Что-то подматывал белой лентой, туго затягивал гайки, проверял соединения пальцами. Наконец повернул вентиль на стояке — вода с глухим гулом ударила в металл, заполнила систему.

Алексей открыл смеситель. Вода хлынула ровной, мощной, упругой струей, с шипением закручиваясь в воронку водостока. Снизу, под мойкой, было сухо — ни единой капли не упало на старое дно тумбы.

— Вот и порядок, — он выпрямился, вытер руки чистой тряпкой и щелкнул замками своего ящика. — Прокладку фторопластовую поставил, подводку новую прикрутил, у меня в багажнике запасная лежала. Лет пять точно простоит, не вспомнишь.

— Сколько с меня за детали и за работу? — Марина потянулась к кошельку, лежавшему на микроволновке.

Алексей нахмурился и шутливо погрозил пальцем:

— Ты чего это вздумала? С соседей денег не беру. Сосед соседу помогать должен, иначе зачем мы вообще в одном доме живем? Чаем лучше угости как-нибудь при случае. С пирожками. Катерина говорила, ты шарлотку с яблоками печешь — на весь подъезд корицей пахнет.

— Испеку, — искренне пообещала Марина, и на душе у нее вдруг стало удивительно легко и светло, словно с плеч свалился душный, пыльный груз. — Обязательно испеку, Леш. В воскресенье приходите вдвоем с Катей. Чайник поставлю, пирог горячий сделаю. Придете?

— Придем, отчего ж не прийти, — Алексей шагнул в прихожую, сунул ноги в шлепанцы и взял в руку ящик. — Катька сладкое любит, за уши не оттащишь. Ну, бывай, хозяйка. Если что по сантехнике зашумит — стучи по батарее.

Дверь за ним мягко захлопнулась, щелкнул замок.

Марина осталась одна в тихой прихожей. Она подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. Смыла влажной салфеткой липкий вишневый блеск, стянула атласный халат и вызывающее бордовое кружево, аккуратно убрав его обратно на самую дальнюю полку шкафа — пусть лежит, придет и его время. Надела старые мягкие фланелевые штаны, уютный растянутый свитер крупной вязки.

Потом пошла на кухню, открыла кран, слушая чистый, ровный шум бегущей воды, и достала из холодильника пакет с кислыми садовыми яблоками, муку и пачку сливочного масла. До воскресенья оставалось два дня, и шарлотка должна была получиться самой лучшей на свете.